«УДОМЕЛЬСКАЯ СТАРИНА» № 42, декабрь 2005 г.

Печать

Эпиграф к номеру: «Пытливому уму человека всегда свойственно интересоваться далеким прошлым тех поселений и местностей, в которых он живет или которые он посещает. А.В. Чаянов, академик

ВСТУПЕНИЕ К НОМЕРУ

Главным материалом номера являются фрагменты дневников  Анны Васильевны Василевской (урожд. Орловой) из д. Доронино. В них - жизнь русской деревни 1920-1930-х годов, дневник целого поколения, роскошный подарок читателям «УС». Жизнь без прикрас - бытописание, без подвигов и мифов. И тем особенно эти дневники ценны...  

Леонида Константинова читатели алманаха уже знают. Его рисунки стали, по моему мнению, настоящим украшением альманаха. Я благодарен судьбе, что она свела нас. Считаю его настоящим русским самородком. Благодаря ему удомельская история наполнилась графическими образами - обрела лицо. А это тоже, безусловно, краеведение и путешествие во времени. Все, что делает Леонид мне очень симпатично. Хочется, чтобы его работы увидели как можно больше людей. Кстати, как и художник Юрий Соловьев (см. «УС» № 41), Леонид родом с Помостья, из деревни Пальцево; среднюю школу он закончил в п. Мста, художественное образование получил в Твери.

 

***

КНИГА О ЖИЗНИ

Воспоминание Анны Васильевны Василевской (урожд. Орловой) прислал в редакцию большой друг альманаха В.И. Колокольцев из Санкт-Петербурга. Анна Васильевна родилась в 1922 году в д. Доронино (умерла в 1996 г. В Москве), детство ее прошло частью в д. Мурово: “Мои родные, любимые мальчики Сережа и Андрюша (адресовано сыновьям - ред.)  Эту тетрадь я стала писать и для себя, и для вас. Вдруг когда-то вам захочется узнать жизнь мою подробнее, понять, где и как вырабатывался мой характер. Наступит время, когда на ваши вопросы ответить будет некому”.

Война застала ее, девятнадцатилетнюю студентку техникума (училась на библиотекаря), в Ленинграде. Она стала хирургической сестрой в медсанбате, но после войны уже не могла видеть ту же кровь и боль, пошла в типографию. В 60-70-х годах работала в журнале “Новый мир” (проверщицей цитат, заведующей библиотекой).

“Впервые захотелось вспомнить в подробностях свою жизнь (на бумаге) 25/XI-1978 г., в свой день рождения (56 лет). Тогда еще так остро не чувствовала, что самая трудная часть жизни уже на подходе. Сегодня начала вспоминать (писать), вернее, раскрывать основные этапы жизни, записанные ранее на клочках бумаги. Сегодня 1986 год (март), мне 64-й год. Старость, болезни, утраты, беспомощность — впереди, вот-вот... Это печально, но я не горюю, не негодую . Трудно мне в жизни бывало, но если сравнить мою судьбу с судьбами людей, перенесших кошмарные трудности, то я счастливая: выжила в блокадную зиму, с фронта вернулась на своих ногах, имею чудесного, доброго мужа, хороших детей, внучат, хороших невесток; не была осуждена, не сидела в тюрьме, не была доносчицей, не была в плену, не испытала пытки, не стала пьяницей, ну и т.д. и т.п.”.

Публикацию для прессы подготовил ее сын - Андрей Василевский. В журнале «Новый мир» №№ 2-3 за 2003 год были опубликованы только военные главы. Полная электронная версия была опубликована в Интернете. Виктор Иванович Колокольцев выбрал и переправил в Удомлю фрагменты с воспоминаниями  о деревнях Мурово и Доронино. Публикуется с сокращениями.

Эту тетрадь я стала писать и для себя, и для вас. Вдруг когда-то вам захочется узнать жизнь мою подробнее, понять, где и как вырабатывался мой характер. С годами острее хочется постигнуть жизнь и характеры людей, давших вам жизнь. Да и самой мне захотелось пробежать босиком по своему детству; в спортивных тапочках и в футболке - по отрочеству; в шинели и кирзачах - по юности.

Моя родословная ничем не примечательна, все родились в Тверском крае, в деревнях Удомельского района.

Отец, Орлов Василий Павлович (III/1898 - 7/VI 1922), - из крестьянской бедняцкой семьи. На моей родине фамилия эта встречается. Кличка отца - Васька-Филашка. Почему - не знаю. В 1916 году призван на флот. В 1917-м - комиссован по болезни. На Гражданской войне не был. Умер в двадцатичетырехлетнем возрасте. Я родилась после его смерти. Похоронен отец мой на кладбище д. Островно Удомельского района, Калининской области. Не имела счастья видеть отца даже на фотографии.

Мать отца - Анна Степановна (в девичестве Сундукова) по прозвищу Куниха. Взята замуж в д. Доронино из д. Мишнево. Когда я родилась, она была жива. Не помню ее, хотя жила я в отцовском доме (с перерывами) лет до трех, и бабушка Анна жила там же.

Отец отца, Павел (отчество так и не сумела узнать), замерз, вытягивая из-подо льда лошадь. Оставил вдову с тремя сыновьями: Василий - мой отец, Дмитрий - старший, Иван - младший. То ли у Дмитрия, то ли у Ивана жену звали Анной - вот ее чуть-чуть помню: тихая, жалостливая. Помню, как я взбираюсь на крыльцо их дома, она мне помогает, крыльцо высокое...

Моя мама - Орлова (в девичестве - Пожарская, во втором браке - Кудряшова) Елена Алексеевна (V 1897 - 28/II 1950). Похоронена на Охтинском кладбище в Ленинграде.

Мой дед, мамин отец,- Пожарский Алексей Альфимович. Его рождения - 1862-й. Умел народить шестерых детей, двое из которых умерли рано, а вдове остались четверо: Анна Алексеевна; Мария Алексеевна Пожарская; Дмитрий Алексеевич Пожарский - погиб на Гражданской войне. Дед умер внезапно: вернулся с поля, почувствовав недомогание, лег, попросил пить и покурить, но ни того, ни другого не успел...

Моя бабушка (по матери) - Пожарская Ольга Трофимовна (в девичестве - Волкова; VII/1857 - 1/II 1939). Старше мужа на пять лет. Крестьянка-вдова, с четырьмя детьми, работала как лошадь, лиха всякого на ее долю выпало много. Родилась за четыре года до отмены крепостного права. Умерла на 83-м году жизни. Похоронена на кладбище у д. Островно (где и дед мой, и отец).

Деревню Доронино, в которой я родилась 25 ноября 1922 года, мало знаю. И когда уже в сознательном возрасте приходилось мне в ней бывать (случайно) или проезжать мимо - душевного родства с нею не испытывала. Но с каким волнением всегда подходила я к деревне Мурово (в четырех километрах от Доронина), где воспитывалась у бабушки и тетушки. Мурово сейчас с одним жителем (к 2000 году д. Мурово полностью исчезла - ред.) Даже представить не могу, как в пустой деревне живет один старик (особенно зимой!) - Фукалов Степан Филиппович. И раньше-то он был вроде блаженного - “жил сам по себе”, а теперь, наверно, совсем одичал.

Природа на моей родине скромная, тихая, но “проникающая в душу, словом, левитанистая” (прочитала в какой-то книге о моем крае). Левитан перенес на полотно многие уголки этих мест. Ему нравились эти лесные и озерные края. Все эти места мне очень знакомы, близки.

Еще задолго до того, как я обо всем этом прочитала в книгах, я узнавала свою родину в картинах Левитана в музее и по репродукциям.

Мне была мила родина в любую погоду: и когда назойливый дождь делал “дороги кислыми”, и когда он пузырьками падал в дорожную пыль (до сих пор помню запах летнего дождя, смешанного с пылью на дороге), и когда февраль наметал “кривые дороги”, и когда лен цвел (нежно-голубенькие цветочки), и когда предгрозье: налетит сильный, но не холодный ветер, клонит ветки, резвится, потом потемнеет небо... и гром с молниями... ливень, а после недолгого дождя как хорошо бегать по лужам босиком...

А утонувшие в сугробах избушки; из окошек - теплый свет керосиновых ламп. А когда на озерах журавли!

В конце 50-х годов мой Виталий (муж) отважился на поездку со мной в мои края. Наверно, из любви к Чехову: захотел посмотреть места, куда он приезжал, но и полюбопытствовать, что за край породил меня.

Были в бору, из которого выход к озеру, где когда-то была усадьба Турчаниновых, - жаль, что незадолго до нашего приезда умерла старушка, которая “носила господам в усадьбу ягоды”, видала Левитана и барынь. Было ей тогда лет восемь.

Усадьбы, конечно, уже давно не существовало, но в зарослях у озера мы обнаружили след вросшего в землю фундамента. Так же угадывалась акациевая аллея, ведущая к озеру, где в то далекое время была сооружена купальня.

В XIX веке эти места были нетронутые: леса, озера, реки, болота, ручейки, боры, холмы. Сейчас в этих краях, где Удомельское озеро, построена атомная станция. Многих деревень уже не существует: природа изувечена, старики вымерли, молодые по городам разъехались.

Актер Николай Мордвинов в дневнике за 1956 год об Удомельском озере записал: “Люблю я это озеро. Какой-то удивительный покой входит в душу. Такое умиротворение!.. Эпическое, былинное озеро... вот-вот проснутся богатыри, покачают головой и скажут: до чего же вы суетные люди стали! На душе покой, величественно, и нервы скоро уложатся на место, и сердце перестанет скулить и ныть”...

В д. Доронино (20 верст от станции Удомля) жил парень - мой будущий отец Орлов Василий Павлович. В д. Мурово (в 4 - 5 км от Доронина) жила девушка Елена Алексеевна Пожарская.

Молодежь этих деревень на вечерки, гулянья, посиделки друг к другу не ходила (у каждой деревни для этого был свой “приход”). Когда и как встретились мои будущие родители, я в разные годы узнавала из рассказов бабушки, тетушки, от мамы.

Земляки, вспоминая мою маму, говорили: “Девка была видная - русоволосая, белозубая, зеленоглазая, статная, всегда аккуратно одетая, даже на полевых работах, работящая, ловкая в работе, смелая, на вечерках, гуляньях была заметной, веселой”. В праздники - нарядная: в кашемировых юбках, атласных кофтах, батистовых платьях - ее одевала крестная, служившая в горничных в Питере: привозила и присылала свои и барские обноски, а Лена умела “пригнать их по своему стану”. Мать-вдова не могла бы так одевать трех дочерей. Работы во вдовьем крестьянском хозяйстве дочкам хватало (в доме, в поле, в огороде, в лесу). Образование могла дать детям только начальное. Мама моя ограничилась тремя классами.

— Не до учебы сиротам, - говаривала бабушка (мамина мама), - а к тому же твоей матери трудно давались задачки, хотя на стихи, песни, рассказы - одним словом, на всякие прибаски - память была хорошая.

Мама уехала в феврале 1930 года (в Ленинград)

После отъезда мамы тетушка упросила знакомую учительницу принять Васю (родной брат) в первый класс, а ведь это уже февраль. Вася - переросток. Ему одиннадцатый год. Читать, считать умел хорошо, писал хуже. Тетушка каждый день занималась с ним, и он успешно перешел во второй класс. Учительница хвалила его и жалела, что не приняла его сразу во второй класс.

Тетушка работала в совхозе, за 7 км от Мурова. Потом там же - в сыроварне. Каждый день своими маленькими ножками (33 - 34 размер) топала 14 км (туда и обратно по 7 км). Активистка. Работала по ликвидации неграмотности (вела ликбез со взрослыми).

Деревня Мурово - 17 изб, крытых дранкой, редко - соломой. Две прямые линии домов. Дома окнами смотрят друг на друга через улицу. За домами - огороды, бани, сараи. У каждой избы - палисадник, какие-нибудь деревца. Гумно было общее для всех. Огороды и палисадники обнесены тыном (изгородь из круглых палок). Один конец улицы - на горке. Бабушкина изба - в середине. За деревней озеро. Кругом поля, леса, перелески, болотца, речки, ручейки, деревеньки, а к ним тянутся дороги, дорожки, тропы и тропиночки. Каждому жителю было понятно, о каком месте идет речь. Если говорили: “На Никулихе” - это путь на Котлован; “Березник” - место на пути в Островно; “Васина моложа”, “Яшина моложа”, “Дедкино болото” - это болото мой прадед, Альфим Филимонович Пожарский, получил от барыни в подарок. Очень был рад подарку, много сил употребил, чтобы его осушить, но отвоевал лишь клочок.

Наша изба в отличие от некоторых других изб, состоящих из “зимней” и “летней” половин, разделенных сенями, - это одна комната, разделенная шкафом и русской печкой надвое (часть за шкафом и печкой называлась кухней). Русская печка с лежанкой занимала большой угол, пожалуй, четвертую часть всего помещения; большая и добрая, дарившая тепло, приют, хлеб, варево, изгонявшая из тела хвори. Зимой и даже летом старики грели на печке свои постанывающие кости, дети играли на ее обширной спине, а зимой оттаивали сосульки с обуви и одежды после гулянья. А я любила лизать печку: на печном плече была мною пролизана глубокая канавка - запах глины очень притягивал, особенно во время дождя, когда влагой пропитывалось плечо. Значит, чего-то в моем организме недоставало. Кальция? Калия? А может, многого другого, что содержалось в глине и в печной побелке (мел).

Во времена моего детства деревенская мать не выносила на улицу маленьких детей, как это делают сейчас (гулять с ребенком) - ребенок жил в доме: в зыбке, на печке, на полу у печки. Грудничкам совали в рот соску - нажеванный черный хлеб в холщовой тряпочке.

Народившихся телят, ягнят приносили в избу и держали, пока не окрепнут их ножки. Так же делала и моя бабушка, и меня очень радовало общение с малышками-животинками.

В избе у бабушки и тетушки - идеальный порядок и чистота, четкий распорядок дня. На некрашеном полу цвета светлого желтка - выдержанные на морозе и прокаленные на солнце домотканые половики в полосочку или в клеточку. Кровать за кисейным пологом, такая же кисея висит складками между шкафом и печкой, то есть отделяет кухню от комнаты. Кисея - это вроде тюля сеточка (сами ткали - из отбеленных льняных ниток). Вдоль стен - лавки, тщательно отмытые щелоком, песком, голиком или лаптем. Матрацы набиты отборной золотистой соломой - длинные пучки соломы складывали пополам и ровно распределяли в домотканой наволочке.

Подушки перовые, на них наволочки с прошивками. (Сами вязали крючком.) Одеяла шили сами: ватные, летние дерюжки и одеяла из разноцветных лоскутков, эти особенно красивые - я любила разглядывать квадратики, ромбики, треугольнички с различными рисунками.

Много комнатных цветов, а летом - букеты полевых цветов. Начищенная медная лампа с пузатым прозрачным стеклом. В переднем углу - бабушкины иконы: Георгий Победоносец, Смоленская Божья Матерь, Николай Чудотворец и много других, но маленьких иконок, - все иконы обрамлены белоснежным длинным полотенцем с красивым шитьем на концах. Синенькая лампадка.

Стол в кухне, стол в комнате и еще стол в углу с тетушкиными книжками и разными вещицами: шкатулочка, безделушки. Каждой вещице раз навсегда определено свое место. Стены не оклеенные, дерево гладкое, чистое - каждый год на Пасху потолок и стены моют, как пол. Причудливые рисунки дерева - сучки, расщелины, отшлифованные временем. Изба древняя, но пока крепкая.

Бабушка Ольга Трофимовна много потрудилась за жизнь. Вдова, подняла на ноги четверых детей. Говаривала: “И нет во мне ни одной праздной косточки, не натрудившейся жилочки”. Немногословная, несуетная, с виду суровая (вернее - серьезная), но отзывчивая, справедливая, не криводушная - с людьми не хитрила. Ее уважали в деревне. По “избам не ходила” попусту (местное выражение), у себя людей привечала. Не сплетничала, не судачила и в других этой черты не терпела. За советом и помощью в бабушкин дом приходили часто: как же, в доме грамотный человек - тетушка, о которой говорили: “Может и умеет похлопотать, любую гумагу выправить и составить...”

Брат и я в общем-то были детьми послушными, исполнительными, но дети есть дети - их надо “наставлять на путь истинный”, и бабушка с большой ответственностью старалась “сделать из нас людей” - не оставляла без внимания ни одной малой провинности: куда девалось тогда ее немногословие! Усаживала на табуретку и, не прекращая работы по дому, читала нравоучения провинившемуся весомо, но без крика. Слова ее были настолько проникновенные, что хотелось попросить отстегать прутом вместо этих нравоучений, наставлений. Если бабушка наказывала с помощью прута, то делала это без слов. Правда, могла иногда для ясности при каждом ударе произносить слово, разъясняющее, за что стегает: “Не ври!” - или: “Не отлынивай от дела!” - или: “Не бери без спросу!” Но, как правило, предпочитала нотацию, а не прут. Тетушка могла дать хороший тычок и за ремень бралась и страшно гневалась, кричала (как приступ). Долгие бабушкины нотации изнуряли душу, а от гневливости тетушкиной тупел мозг. Считаю, что наши провинности не всегда требовали таких строгих мер. Правда, бабушкино-тетушкино воспитание сделало нас людьми скромными, трудолюбивыми, честными, терпеливыми, послушными исполнителями, но как дальнейшая жизнь показала -  безынициативными, не верящими в свои способности и возможности, умаляющими свои достоинства. Из таких людей получаются только ведомые, а не ведущие экземпляры.

1 сентября 1931 года я пошла в школу. Тогда в школу принимали восьмилеток. Меня, родившуюся в ноябре, в предыдущем году не приняли. Может, тетка и настояла бы, но была больная нога - в школу ходить надо было в соседнюю деревню Альфимово два километра; осенняя распутица.

К началу учебного года мама прислала посылку (мне и Васе - пальто и ботинки). Первую учительницу помню хорошо (с нею дружила тетушка): очень тихая, седенькая бабушка (мне она казалась старенькой) - Соколова Олимпиада Васильевна - ласково погладила меня по голове, когда тетушка привела меня “записывать в школу”.

В конце учебного года Олимпиада Васильевна объявила о своем уходе из школы (как сейчас говорят - на заслуженный отдых). А замены не было. Вот тогда-то Олимпиада Васильевна и выдвинула кандидатуру моей тетушки и рекомендовала одновременно направить ее на заочную учебу в педагогическое училище.

Передавая школу тетушке, Олимпиада Васильевна опять погладила меня по голове и назвала хорошей ученицей. Потом пригласила нас к себе в гости. Жила она в д. Островно (далековато ей было ходить ежедневно в школу и из школы домой). Островно - это вроде местного центра: там почта, лавка, церковь, кладбище и так называемая “местная интеллигенция” - учителя, работавшие в ближайших школах.

Домик Олимпиады Васильевны, очень маленький, стоял на тракте. Человек она была одинокий. Единственный родственник - племянница в Вышнем Волочке. Все в доме Олимпиады Васильевны было маленькое, опрятное, уютное, интересное - “на городской манер”. Я сидела на ее маленьком диване и впервые в жизни рассматривала настоящий ковер и красивые книги с картинками (книги большого формата) - книги по искусству, как бы теперь я их определила.

Оказывается, О. В. когда-то (в молодости) жила в Персии, с братом, посланным строить там какую-то дамбу. Наверно, это было ближе к 1917 году, когда Англия и Россия оккупировали Иран, а хозяйство там было в упадке и ирригационная сеть была разрушена. Брат О. В. был специалистом в этом деле. Когда в 20-е - 30-е случилось “головокружение от успехов”, ретивые местные самодуры вспомнили, что “учительница Соколова жила за границей”, а это может значить, что “она элемент опасный”. И из школы она, оказывается, ушла не по доброй воле. В 1931 году ей было 49 лет. Она родилась в 1882 году, а умерла 30/VI 1967 года в восьмидесятипятилетнем возрасте в Удомельском доме для престарелых. Моя тетушка ее там навещала и ездила хоронить своего чудесного друга.

А тогда, в конце 20-х - начале 30-х годов, О. В. претерпела от наскоков ретивых, от перекосов и загибов в нашей жизни. И еще деталь: ретивым преследователем образованной учительницы, оказывается, был Федька Орлов, сын Григория Ивановича Орлова - двоюродного брата моего отца. Выдвинулся этот Федька Орлов на гребне 20-х годов и много попортил людям крови.

Из этого же разговора с тетушкой я в 1989 году узнала, что где-то на моей родине есть отпрыски Федьки Орлова, а значит, и мои родственники по отцу, в третьем-четвертом колене (Федькина дочь - Елена Орлова, в замужестве Токмакова, со своей дочерью).

Навещая родину, я непременно навещала О. В. В 1943 году, когда моя дивизия стояла на переформировании недалеко от станции Бологое, меня отпустили на денек к тетушке (каких-то 60 км пути). О. В. показалась мне почти не изменившейся внешне.

Последний раз виделась с нею в 1956 году. Мне всегда у нее было уютно. Всегда пили чай с медом, малиновым вареньем, с домашним печеньем. Славно было!

В августе 1932 года приехала мама (первый и последний раз после переезда в Ленинград). Приехала не для того, чтобы подышать воздухом родины своей (дальше бабушкиного огорода вообще нигде не побывала), а для того, чтобы забрать меня и Васю в Ленинград.

...Когда стали класть вещи на подводу, прощаться, я так затосковала, что случилась истерика: рыдая, я умоляла маму оставить меня в деревне, а бабушке клялась, что всегда буду “тише воды и ниже травы”. Бабушка и тетя плакали. Соседи сморкались, глядя на нас.

Не плакали мама и Вася. Мама успокаивала (в голосе некоторое раздражение):

— Дурочка, чего здесь хорошего! Деревня и есть деревня! Кончишь начальную школу, и на этом конец - потом всю жизнь в навозе ковыряться... А в Ленинграде знаешь какие школы! С портфелем будешь в школу ходить, а не с дерюжной сумкой, как здесь ходила. Вот приедем в Ленинград - арбуза отведаешь, ты здесь его никогда не увидишь даже...

Я стояла в палисаднике, уцепившись за рябинку, рыдала:

— А кто же завтра погонит в поле нашу Цыганку (корова) и Беньку (теленок)? Не надо мне портфеля и арбуза!..

Тетя едет нас провожать до Удомли. Выехали за деревню, вот спуск под горку... и исчезла из виду деревенька Мурово и махавшая платком бабушка... Как грустно... Какая нежность в груди к бабушке!

Первое путешествие. Отвлеклась. Перелески, деревеньки, люди смотрят из окошек: мол, кто, откуда и куда, зачем едут (это всегда занимает деревенского жителя).

Тетушка второй год учительствовала, сменив Олимпиаду Васильевну. Начальная школа - в соседней деревне, в двух избах, в одной - второй и четвертый классы, в одном помещении; в другой избе - первый и третий классы. Во второй половине каждой избы жили хозяйские семьи. Хозяева “моей” школы - муж, жена - были “шкрабы” - школьные работники: жена - техничка в школе, муж, чахоточный мужик (плевал кровью), - вроде сторожа, возвещал начало и конец уроков валдайским колокольцем с надписью “Кого люблю - того дарю”.

Во время переменок тетушка уходила на хозяйскую половину дымить махоркой с чахоточным Селезневым, а когда “болел живот” (много позже выяснилось, что она язвенница) - отлеживалась на горячей печке.

Деревенская моя школа... Я и сейчас очень ясно ее помню: половина деревенского дома в лохматой небольшой деревеньке Альфимово. Из сеней налево - дверь к хозяину дома, направо - в школьное помещение. У порога - вешалка для ребячьих пальтушек, армяков. Рядом - бачок с водой, кружка на цепочке. В этом помещении вместе два класса, без перегородок. Справа - учительский стол, доска, шкаф. Одна учительница по всем предметам, она же и “физо”, и “изо”, и “музо”. Она же и директор, и завуч, и военрук, и политрук, и нянька, и классный руководитель, и воспитатель, и член правления колхоза, и член сельского совета и прочее, и прочее.

Адова жизнь сельской учительницы. Подвиг.

Тетушка похожа на парня, голос прокуренный. Идет урок “музо” (совмещенный для обоих классов). Как мы пели! “Дубинушку”, “Интернационал”. Других песен не знали ни учительница, ни ученики. Ребятишки знали частушки - их пели парни и девки на гулянках, вроде таких:


Эх, Семеновна в пруду купалася,
А кирпичина ей в штаны забралася... -
или:
А ты зачем растешь, да василек во ржи?
А ты зачем завлек, да дорогой, скажи!
А я затем расту, да чтобы рожь сгубить,
А я затем завлек, да чтоб тебя любить (или сгубить)...

Урок “физо”. Зима, а по программе - упражнение “ласточка”. Урок идет на улице. Одежда не по росту. На протоптанной в снегу дорожке хриплым голосом тетушка выстроит нас, покажет “ласточку”, мы старательно ее изображаем. А потом просто кувыркаемся в снегу.

Чахоточный Селезнев с крыльца сипит:
— А скажи, Пожарская, пригодится им эта “ласточка”, когда они вырастут и навоз станут возить, ядрена вошь?
Но чаще всего зимой уроки “физо” - это катанье с горки на санках, рыдванах, расчистка дороги. Конечно, это было “нарушением программ”, которые сочинялись в городских академиях. А если случалось забрести инспектору из района (наверно, его в такую глушь откомандировывали за провинность или никчемность), мы старательно изображали “ласточек”, и инспектор хвалил и ставил “птичку” в акте.

Любили уроки “изо”. Давались чаще свободные темы. Все очень прилично, старательно изображали свой мир: дом, огород, лес, речку, солнце в разные времена года. А вот как было сложно учительнице проводить уроки “изо”, если по программе дети должны уметь нарисовать, скажем, лимон или “лампочку Ильича”. В глаза не видели дети этих чудес. Тогда я бралась объяснить и нарисовать на доске. То и другое я видела в Ленинграде, хотя попробовать лимон на вкус не успела. Позже мама прислала для школы один лимон, он “жил” в шкафу много лет и усох настолько, что не угадывался как лимон.

Как же соседствовали два класса, скажем второй и четвертый, в одной комнате? Второй класс, к примеру, пишет упражнение по русскому языку, а в четвертом - стихотворение наизусть рассказывают. За время опроса второклассники уже выучили стихотворение и часто подсказывают нерадивому четверокласснику.

Все наглядные пособия сделаны руками учеников под руководством учительницы. Клеили игрушки на елку, плели венки из мха - украшали портреты, сами писали плакаты и лозунги. И очень берегли дело рук своих.

Книги - дефицит. С конференций учительницы приезжали огорченные, так как дали одну новую книжку и опять несколько экземпляров “Козы-дерезы”, надоевшей нам до оскомины. С нетерпением ждали прихода “Пионерской правды”, читали вслух от первой до последней страницы, добровольно оставаясь после уроков. Зимой быстро темнело, а бежать - кому полтора, а кому 3 - 4 км до дома.

Очень экономили тетрадки, карандаши. Не густо с этим было. Карандаш исписывали до крошечного огрызка, пока можно было удерживать в пальцах. Чернила носили в своих сумках (холстинный мешочек с лямкой через плечо) - чернила в чернильницах-невыливайках. Ручку называли “вставочкой”.

С тех пор я благоговею перед всем, на чем можно писать и чем писать. Обожаю покупать канцелярские принадлежности, тетради, любую бумагу.

Одевали меня так, чтобы не выделялась. Были у меня и портфель, и валенки, но, как все, учебные принадлежности я носила в торбе, на лямке через плечо, а зимой на ногах - чуни. Это что-то вроде лаптей, но сплетенные из веревок. На чулки наматывались белоснежные портянки (из холста) и надевались чуни. От пяточной части чуней тянулись веревки - оборы, которыми крест-накрест заматывались (крепились) портянки. Обуться в чуни, чтобы было красиво и гладко, - искусство. Умение правильно, ловко наматывать портянки очень пригодилось мне на фронте. Чуни — удивительно удобная, теплая, легкая обувка. Никакие снежные заносы не страшны. А полушубочки-дубленочки! Сейчас бы! А тогда - “деревенщина, в шубах!”.

Бабушка вяжет мне носки, тетя читает нам вслух. Вскоре все задремывают (устали от дневных забот, работы на воздухе).

Перед сном бабушка молится шепотом. Мы уже в постелях. Шепот бабушкин становится громче - значит, проникновенно читает молитву. Она просит у Бога для всех ей близких людей, для себя помощи “во всех делах и помыслах”, спасения “от всех бед человеческих и напастий”, прощения “за грехи вольныя и невольныя”... Потом переберет всех умерших - помолится “о упокоении их душ” - рабы Анастасии (ее сестра), раба Алексея (ее муж), раба Василия (мой отец), воина Димитрия (ее сын), младенца Веры...

Бабушка молилась Богу, верила в него, но не “на публику”, а интимно. В церковь ходить не очень любила и ходила редко: “Разве туда молиться ходят? Сплетни собирают, наряды разглядывают, а поклоны бьют, чтобы посмотрели люди, как, мол, я набожна! С Богом разговаривать надо наедине”.

На Рождество и на Пасху ходила в церковь, исповедовалась, причащалась, навещала родные могилы.

Меня бабушка свела в церковь только один раз (“выпросила у Маньки; надо же девчонку крещеную причастить”). Тетушка все-таки сопротивлялась:

— Ну как ты, мама, не понимаешь, что ставишь меня в ложное положение: вчера, накануне Пасхи, я провожу антирелигиозные беседы с родителями, учениками, а сегодня ты мою племянницу тащишь в церковь...

— Но ведь ты сама, Маня, загодя готовилась к этому празднику! Значит, в душе-то что-то есть. Вишь ты: и избу намыла, еды наготовила, все чисто и благостно... А людям ты можешь сказать, что тайком от тебя я Нюньку в церковь увела.

В деревне уже гуляли, пили, ели. В избах чисто, запашисто. Ведь к празднику бабы драили стены, потолки, полы лаптем, песком, смывали щелоком, а напоследок чистой водой. Мыть избы помогали друг другу: сегодня всем скопом у Пелагеи, завтра - у Марфы и т. д. Начищалась вся утварь: чугуны, самовары, ухваты, кадушки. Самовары чистили кирпичной пылью, перемешанной с давленой клюквой.

Мужики варили пиво на берегу озера. Первая жидкость при варке пива называется сусло. Бархатистая, коричневая, густая, сладкая жидкость. Там же, у озера, детям разрешалось ее пить. Мы черпали ковшиками из корыт и пили. В этой жидкости будто не было еще пивных данных.

Ах эти предпраздничные звуки и запахи! Половики, белье - с улицы, из-под солнца; дымки, вымытые полы, отбеленные холсты... девки рассказывают, какое платье наденут... В какой деревне “гуляют” очередной праздник - известно исстари. В Мурове были гулянья в Пасху и в Смоленскую (10 августа), а Петров день - в Петровой Горе, а еще какой-нибудь праздник - в деревне Кузьминское...

Когда заканчивалась церковная служба, начинают ждать гостей. Обед во всех домах - обильный. Пьют самогонку, пиво помногу - стаканами, кружками, а то и из ковша... Почему-то несколько первых блюд: мясные щи, картофельная мясная разварка, молочный суп... На второе - студень, тушеное мясо с картошкой, яичница, макароны, если родичи из города прислали. На третье - “сладкий суп”, пареная калина, брусника...

Хозяйки соревнуются, у кого на столе будет больше перемен. Молодежь ходит по улице с песнями, с приплясом; впереди - гармонист. Гармонисту - почет и уважение. Почти у каждого крыльца песни (частушки), пляски. Мужики и бабы выходят на крылечки поглядеть на гулянку молодых. Старики на завалинках.

Все больше и больше качающихся мужиков и парней. В сумерках молодежь образует парочки, ходят в обнимку. Парни - в сапогах гармошкой; фуражка или кепка набекрень, пиджаки внакидку, в кармашках пиджаков - по цветку.

В нашем доме праздник чинный, тихий, без водки, без мужиков - учительницын дом. Бабушка, тетя, я, баба Долгая и кто-нибудь зайдет из бобылок-старушек или одиночек-женщин.

Меня с улицы в праздник забирают рано: нечего толкаться среди взрослых, пьяных и слушать матерщину. Но окно распахнуто - можно издали наблюдать.

Ни одно гулянье без драк не обходилось. Считали, что это не гулянье, если обсудить нечего. После праздников обсуждали драки и конфликты, как сейчас болельщики обсуждают футбол, хоккей. Со смаком мужики спорили, кто кому ухо прокусил, кто кого колом по голове жахнул, кто с кровавым носом в огороде валялся...

Преддверие драки - как предгрозье: волнение среди гуляющих, парни шепчутся, вытаскивают колья из изгородей, девки виснут на парнях - успокоить пытаются... но где-то бегут, топот, брань, всхлипы, удары, визги девок и баб...

Шмот (Иван Петрович Фукалов) - сосед, с нами на одной линии, огороды смежные. В колхоз не вступал упорно. Налоги, как единоличник, не платил. Его постоянно прорабатывали на сходках, а он отвечал: “Подожду, понаблюдаю, как у вас получится с колхозом-то. Если хорошо - включусь и я, а сейчас не вижу ничего в нем хорошего”.

С утра до вечера он трудился в своем хозяйстве, оберегая дочку-лентяйку (он был вдовый; сыновья давно устроились в Питере). Дочка его - пухлая, сдобная курносая бабаха - просыпалась к обеду, выходила на крылечко, сонно взирая на мир. Шмот и в огороде, и в поле, и дома все делал один; Таньку свою берег - свет в окошке. Он и полы мыл, и ткал, и капусту рубил, и вязал носки, чулки Таньке. Она была уже девка в силе, ходила на вечерушки, гулянки.

Хозяйство у Шмота - ничего лишнего: старая избенка, корова, телка, пять-шесть овец, лошадь. И сам он - в лапоточках, кругленький, низкорослый мужичонка с бабьими ухватками, лицом и голосом. Его записали кулаком. Сначала описали телку, потом - за неуплату налогов - лошадь. Постепенно извели его немудрое хозяйство. Последнее, что описали, - семенное зерно. Почему он не платил единоличные налоги? Не с чего? Ну продал бы овец, телку или отдал бы их в колхоз...

Когда его полностью “раскулачили” (ну какой же он кулак? Скорее глупо сопротивляющийся человек), он озлился и заявил: “Таперя я понял, что никогда в колхоз не запишусь!”

Не знаю, как было дальше, но только исчез куда-то Шмот. Народ говорил, что его “заарестовали и отправили на Соловки”. Народ также не считал его зажиточным мужиком, тем более кулаком. Конечно, надо было бы его воспитывать, разъяснять. Он был “супротивный, не опчественный” мужичонка, и его обозлили окончательно.

И спустя несколько лет, приехав на каникулы к бабушке, я видела возвращение Шмота “с Соловков”: сидела я в своем огороде и увидела странного человека, спускающегося с горы тропочкой от березняка. Человек дошел до огорода Шмота, присел у тына и заплакал... Седой как лунь, с длиннющей гривой, с бородой. На плече нес палку, на конце ее - холстинная котомка. Через огород вышел к избе, оторвал доски с окошек (дом был несколько лет необитаем, когда Шмот исчез, дочку его Таньку взяли братья в Питер).

Человек, за которым я наблюдала в этот день, был Шмот. Зажил он бобылем, скрытно, с обидой на всех, на все... Кончил он свою жизнь в войну - плохо кончил: укрывал дезертиров, помогал им два года. Укрыл их в пустующей заколоченной избушке, доставшейся ему после смерти сестры (в этой же деревне).

Так что же, это была суть Шмота? Или обида привела к этому неправому делу? Получается, что дезертиры знали, к кому обращаться? Дезертиры местные, из нашего района - они сбежали в Удомле, когда шла погрузка в эшелоны (первые дни войны).

Обнаружил жизнь в необитаемой избушке хозяин соседней избы: зимним морозным вечером колол дрова, отлетела от топора щепка и угодила в окно избушки; между двумя досками, которыми было заколочено окно, имелось расстояние - будто для этой щепки... Звон стекла... Шевеление в доме и вроде разговор шепотком...

Мужик онемел... Нечистая сила!..

Да! А эту “нечистую силу” искали два года спецорганы.

Я закончила начальную школу. И опять в доме заговорили о моем переезде в Ленинград, так как школа-семилетка- в Котловане (от Мурова в 7 верстах). Или ежедневно в любую погоду шагать 14 верст, или жить у кого-то на квартире в Котловане... Я понимала, что придется ехать в Питер; я оттягивала сборы, как могла. И все же 2 сентября 1935 года меня отправили...

Война. Дивизия около месяца стояла под Бологим, работа мирная, приводим свое хозяйство в порядок, пополняемся, готовимся идти дальше, к Победе... А Бологое - это почти мои родные места. До моей станции Удомля - сто километров. И еще от Удомли - двадцать четыре километра до деревни. За время стояния МСБ (медсанбат – ред.) в селе Хотилово очень многие, кто имел поблизости родных, получали по двое-трое суток отпуска. Осмелилась и я, “бобик” (так девчонки от рядовой до старшины называли друг друга полушутя в тех случаях, когда в голову взбредала несбыточная идея), отпроситься на два денька повидать свою крестную матушку, растившую меня.

Начальник санитарной службы Б. А. Пронин сказал “нет” и по секрету объяснил: дивизия со дня на день будет “сниматься”, как будешь догонять - своих потеряешь...

Но я очень просила отпустить. Старшина МСБ Вася Бодров ехал в Бологое по делам и меня подкинул, удачно усадил на рабочий поезд, и я очень быстро оказалась на станции Удомля. Все такое родное. Дальше добиралась до д. Островно на попутной подводе. Мне бы надо было слезть с подводы у деревни Доронино и идти пешком по зимнему пути через бор до тетушкиной деревеньки Мурово, но я совсем забыла про этот путь, а помнился мне летний - от Островно через речку Сьежу, в горку через ухожу и под гору - к деревне...

О зимнем пути я вспомнила лишь тогда, когда оказалась на конце тропки у Островенского озера, где была прорубь для забора воды. Дальше - ни следочка. Надо было идти вдоль речки до лав... Я поняла, что поступаю неладно, что надо вернуться к Доронину, но это далеко теперь, а деревня Мурово - близко, если идти этим зимой не хоженным путем... и я пошла по целиковому снегу, подвигая вперед себя вещмешок. Конец февраля. Оттепель. На ногах отсыревшие валенки. Вечереет. В летнее время отсюда до Мурово дошла бы за двадцать - двадцать пять минут, а уж сколько потратила я! Вот добралась до места, где до войны были лавы через речку, теперь их не было, торчали два столба... И я решила переходить речку (метров двенадцать - пятнадцать в ширину). Между берегами речка в низинке. Ступила - и утонула в снегу по ягодицы. Вещмешок толкала перед собой, разгребала руками снег, целину, с трудом вытаскивала одну ногу, ложилась животом на снег впереди себя, освобождала другую ногу... понимая, что так буду двигаться до ночи... Делалось страшновато... речка-то ведь в лесном угодье - в ухоже, где летом пасут скот, могут быть тут и волки, ведь безлюдье. Мужик, везший меня с Удомли, говорил, что волков развелось много. Когда я додвигалась до середины речки, мне стало по-настоящему страшно: я почувствовала, что в валенках вода... Боже! Что это? Под толстой снежной шубой не успела полностью замерзнуть вода или от оттепели подтаяло?.. Выберусь ли я? А после речки надо преодолеть подъем в гору по снежному целику, хотя бы то, что с вершины горы увижу деревню, можно кричать, могут услышать, подъехать на лыжах, - так размышляла я. Во мне все запротестовало против такого ужаса, и я сподвигнулась идти до победы... уж в каком виде я ее достигла! В гору шла, ползла бесконечно долго. С вершины горы увидела родные избушки, окошечки, освещенные тусклым керосиновым светом (электричества в этих “боковых” деревушках, ныне вымерших или вымирающих, никогда не было). С мечтательным сожалением подумала: “Эх, как бы сейчас лыжи были, я бы через десять минут могла бы сидеть в избе...” Но какие лыжи, надо придумать что-то, чтобы скорее передвигаться. Я начала мерзнуть. Светила луна. Наст к ночи подмерз. Я решила катиться с горы кубарем. Легла на снег в том месте, где во времена моего детства была широкая тропка, протоптанная с годами богомолками и селянами, ходившими в Островно в лавочку, обняла вещмешок и стала ковылять с боку на бок, застревая в выемках и выпуклостях, мыча “По долинам и по взгорьям”. И вот я рядом с деревней. Обходить ее - нет сил. Последнее препятствие - знакомый с детства наш огород... Отдышалась у калитки, сердце забилось от людских голосов - тетя с кем-то разговаривала. Чтобы не напугать ее своим появлением и видом, попробовала сколотить палкой повисшие на шинели и на валенках сосульки, но в это время из сеней раздался тетушкин голос с хрипотцой:

— Кто тут?
— Я... странник... с фронта...
Впустила... узнала... охи, ахи, радость и слезы, самовар, расспросы, как я добиралась с Удомли...
Узнав про мою глупость, стала ругать, как дошкольницу когда-то:

— Ведь ты ж могла сгинуть там, ведь этим путем уже даже летом люди не ходят, там и лав несколько лет нет. Что тебе стоило от речки вернуться в Островно, а от Островна до Доронина километра два и от Доронина через бор до Мурова - четыре километра, ты бы так не намучилась и не рисковала... - и т.д. и т.п.

У самовара сидели родные мне люди: тетушка, ее напарница по школе учительница Антонина Дмитриевна и “Баба Долгая” - баба Иринья с двумя клыками во рту и свисающими вдоль лица седыми космами, все такая же тощая. И тетушка, и баба Иринья смолили свои цигарки. Разговорам не было конца до утра... и на следующий день. А к вечеру этого дня принесли телеграмму: “Снимаемся выезжай ждем целуем братья и сестры” (мы договаривались о телеграмме, если они начнут свертываться).

Опять ахи, охи - как доехать до Удомли, самовар на дорожку, а баба Иринья в это время раскинула свои карты, долго их изучала и наконец изрекла:

— Все будет хорошо... останешься жива и с победой прибудешь домой...

Провожать меня пошли “зимним путем”, к Доронино. Расставание получилось неожиданно быстрое: как только мы вышли на центральную дорогу, вдалеке показалась повозка. Когда поравнялась с нами, тетушка попросила сидевших в санях двух мужчин довезти меня до станции - “ей очень срочно нужно!..”. Мы обнялись, и повозка меня умчала... в ночь, в неизвестность... В первом письме после этого тетушка признавалась: “Я места себе не находила: с кем и куда девчонку отправила. Лучше бы пошли мы пешком до Удомли...”

А.В. Василевская

 

***

О, Господи, черствого хлеба
и соли
с водой ключевой
подай нам не впрок -
пообедать! -
хоть мы так грешны пред Тобой.
Нас с люльки напичкали ложью,
но всеж пожалей нас, когда
вновь тащимся по бездорожью
неведомо с кем и куда...
Прости нас, несчастных, что в праздник
мы песнями славим позор,
неверность и страшные казни,
взамен получая - разор.
Россию храни от расправы!
Упрочь ее верой! Упрочь,
чтоб вся, будто майские травы,
она поднялась в одну ночь.
... О господи! Солью и хлебом,
водою к нам милостив будь!
Узри нас, упрямых, под небом,

верни нас на истинный путь.

А. Соловьев, д. Городище, Удомельский р-н
21.12.1990 г.


***

ИЛЛЮСТРАТОР УДОМЕЛЬСКОЙ ИСТОРИИ

Главная тема художника-графика Леонида Константинова – русская история. Как редко теперь в выставочных залах городов России можно увидеть столь популярный и традиционный жанр изобразительного искусства. Теперь и в искусстве появились такие понятия как «коммерческий интерес» и мода. Теперь трудно быть национальным художником, подчёркивать в своих работах принадлежность к Русскому народу, его историю и культуру.

За плечами 34-летнего художника участие в 50 выставках. Он – Лауреат и дипломант выставок в Москве и Твери. Для Леонида Константинова нет провинциальной истории, ибо история каждого района Тверской области – это часть великой тысячелетней эпопеи Русского Народа.

 Художник – автор иллюстраций более десяти книг, вышедших в свет на тверской земле. В Старице он работал над темой Великой Отечественной войны в творчестве писателя-фронтовика В.А. Курочкина, родившегося на той земле. В Бологое (художник родился в деревне Пальцево Бологовского района, в крестьянской семье) создал для городского краеведческого музея галерею Героев Советского Союза. В Удомле в сотрудничестве с краеведом и гл. редактором краеведческого альманаха Д.Л. Подушковым создал цикл графических работ «Имя в истории Удомельского края».

В октябре 2004 года в Удомельском краеведческом музее произошло открытие выставки «Имя в истории Удомельского края».

В цикле картин можно было увидеть выдающиеся личности разных времён, когда-либо живших или творивших на удомельской земле – Д.И. Менделеева, К. Рериха, А.С. Попова,братьев Колокольцовых, Г. Сороку, Д. Беневоленского, А.Г. Венецианова и др.

За месяц экспозиции графических работ в стенах музея многие посетители отмечали, что картины своей чёткостью и выразительностью напоминают фотоизображения. Их также удивляло и то, что мельчайшие детали интерьера, одежды полностью соответствуют выбранной художником эпохе. Как автору удалось это? Путём тщательного изучения и понимания судьбы изображаемой личности, времени, в котором она жила.

Именно поэтому исследователи, художники, музыканты, изображённые на картинах Л. Константинова выглядят близкими, досягаемыми. Посетители узнали их с другой стороны, отходя от вызубренных знаний, душой воспринимая исторические события и открывая для себя заново историю. Не скучную, школьной программы, но яркую и живую, способную увлечь за собой и проявить себя по-настоящему жителем своего края, которому далеко не безразлично прошлое, настоящее и будущее своей Родины.

Л. Назарова


Редактор альманах «Удомельская старина» Дмитрий Леонидович Подушков